междуречье

Sat, 24 Jun 2006 20:39:50 GMT

так много тут надо сказать и так много времени ушло, и так мало слов, и так мало смысла в словах, и так хочется вам рассказать, что рвусь на части и тороплюсь, и опаздываю.

Sat, 24 Jun 2006 20:04:02 GMT

ты говоришь, я неадекватен? я горжусь каждым твоим словом. для тебя я неадекватен. я для тебя. для тебя - я.
ты уже берешь меня таким. берешь себе - меня. неадекватного. себе. я счастлив каждым твоим словом обо мне. я - твой. безумный, нервный, близкий, теплый, а главное - живой, дышащий. мало ведь осталось живых, да? ты же знаешь, что я еще живой, правда? и я могу сделать тебя не.
в этом моя ценность для тебя - со мной ты ходишь очень осторожно, боясь порезаться лезвием под ногами. это меня смущает, я-то сам привык бегать по лезвию, классически - бегать. forte. А ты все еще piano.
ах.

Sat, 24 Jun 2006 19:56:56 GMT

всмотритесь в белки глаз любимого человека
если взаимность существует, там можно прочесть ваше имя, одно из ваших имен, сложенное из тонких красных сосудов, пурпурных в глубине белого. А если нет - что мешает вам самим написать его?

Tue, 01 Nov 2005 12:20:31 GMT

подарить себе себя - самы дорогой и самый невозможный подарок
мной всегда владели или пытались владеть
я сам старался впихнуть себя кому-то
иногда успешно
не единожды - зря
но себе себя я еще не дарил
если есть уважаемый господин Господь, пусть он сделает так, чтобы я смог
что там нужно? нажать кнопку? повернуть ручку? изменить положение тумблера?
я бы так себя полюбил...

Sat, 15 Oct 2005 02:52:47 GMT

да
и вот еще что

мое скотство оправдывает наше сходство
эти разговоры у владимирского собора
и песни, которые даже не песни, а вой
безнадежный вой битой суки
чьи дети с тихим плеском в мешке с камнями
опускаются на дно колодца
бесполезно
а колодец становится местом паломничества
собак со всей окрестности
они собираются пред ним
и смотрят в глубину, жадно высматривая собственные отражения
и им кажется, что это невинноубиенные щенки
и порошит холодная белая крупа на их черные
влажные носы, тает

Sat, 15 Oct 2005 02:40:06 GMT

вот вот вот и вот тут тоже я
как же это необычно - делаю шаг, за ним другой и всего 320 шагов, и здесь тоже я
никогда не задумывался
только читал о том, что убежать от себя - можно
я кровь бы свою отдал нуждающимся, лишь бы убежать
мне не жалко
надо кому-то? Резус отрицательный, вторая
вторая гуппа, не первая - две палочки, как геркулесовы столбы. Или реки - Тигр и Евфрат.
Междуречье - это взгляды, вздохи и жесты. Все остальное - слова, слова.
Дымно.
Я выколю слово "междуречье" на спине.
там, где у ангелов нежная кожа между крыльями.
там, где позвонки и спинной мозг
там, где, поднимаясь, выжигает плоть кундалини
Ур, Вавилон, Лагаш
а сейчас
Одесса Москва Киев
это какая-то ошибка
это трагично и больно
это блять очень больно
вот утром выпадает роса
и туманы
и осенью давно не жгут листьев
сразу после чернобыля
у нас не жгут листьев
это охуеть как плохо
я бы хотел уметь рисовать
и рисовал бы лица глупых и добрых людей
глупых и добрых мало
есть много хитрых и злых
но меня это не касается

слово первое к жителю датского королевства

Thu, 28 Jul 2005 05:13:55 GMT

Id - не понял.
Ego - не понял
Super Ego силится разобраться.

Услышать твои слова, понять, что они обращены ко мне, или к кому-то из нас, оказалось выше каждого из нас. Помехи в системе, сбой в матрице, зови, как хочешь, это не извиняет никого из нас троих, к которым ты обращался. И пусть ты можешь слышать лишь двоих из нас, и именно меня едва ли заметишь, пусть будут слова произнесены. В который раз мы убеждаемся в материальности слов, в их способности привносить изменения в то, что нас окружает. Ну что ж.
Твоя слабость, которой ты так гордился (ведь ты гордился?) была равна твоей силе, как тождественно равны углы падения и отражения. Ты со знаком минус и твое отражение - со знаком плюс. Твои руки обвивали его шею в поисках поддержки, и, одновременно, давая ощущение брошенного якоря, едва ли ты не понимал этого. Ты брал и давал. Ты двигал и удерживал, погоняя. Ты упивался собой, как упивался им. А он подчинялся, радуясь своему бессилию, равно как и своей силе.
Физика сошлась с лирикой и лирика одержала победу, потерпев поражение. И чтобы сгладить, скрыть поражение, лирика удалилась, понимая, что без физики будет сложно. И это первое великое приношение жертвы. И здесь впервые проявляется твоя тройственность - перед жертвенником, на жертвеннике и за жертвенником един в трех лицах.
Можешь ли ты ответить, что есть настоящее и как отделить его от поддельного?
Если можешь, это будет первым и последним словом.

Wed, 20 Jul 2005 22:36:20 GMT

Я пачкаю свои руки кровью. Твоей кровью. Я убиваю тебя. Прикасаясь нежно, калечу. Сдираю кожу и натягиваю на деревянную основу. Ах, как будет звучать этот барабан, как чутко он будет отзываться на прикосновения, подавать голос, повинуясь ласкающим движениям или ударам моих пальцев. Ты улыбаешься, отдавая свои покровы, пытаешься сказать, но твое лицо безобразит судорога, вызывая гримасу боли или наслаждения - не разобрать. Можно лишь догадываться. Ты стонешь. Но меня заботит иное - отточенность движений, быстрота выполнения процедуры. Происходящее неотвратимо, как неотвратима смерть после жизни. Нашей с тобой жизни.
Мы знакомы недолго. Хотя, кто знает и кто сможет сказать - что такое долго? Существование кристаллика льда? Или капли дождя? И как оценивать время при этом - как минуты падения капли в дорожную пыль или период разрушения молекулярных связей?
Тем не менее, мы знакомы. Какое-то время.

Мы выходили с тобой на крышу. Сначала на уровень третьего этажа. Поднимались вдвоем, подавая друг другу руки. Ритуализировали, придавали сакральный смысл нашим восхождениям и сидели, касаясь затылками покинутых ласточкиных гнезд на дымовой трубе, сидели на быстро отдающей последнее тепло черепице.

Потом карабкались строительными лесами выше. На пологой крыше девятиэтажки, где в распахнутой небу недостроенной мансарде ворковали сонные голуби, мы обнимали друг друга, томимые невозможностью большей близости и желанием быть единицей, оставляли отметины на коже, которые светились в лунном свете, и казались желтыми, как твои волосы. Мы хотели жечь костры, бросать в них шелуху былых связей, и растить новые руки, чтоб крепче держать друг друга, чтоб не разорвали, чтоб не разметало.

И вдруг ты попросил морковного сока. Не яблочного, я бы понял и сам нарвал бы тебе яблок, сам бы давил сок, и сам бы поил тебя мутной желтоватой жидкостью. Не хмельного сока винных ягод. Не красного, густого, полного пасленовой дури, сока золотых яблок. Нет, ты просил сока из оранжевой, как кровь василисков, моркови, рождающейся в муках из тела земли, как сестра мандрагора... Пятнадцать раз ты произнес мое имя на девятом этаже, где нас было двое. И единственным словом привел себя к проигрышу в этой партии.

И вот я убиваю тебя. Я снимаю твою кожу и натягиваю ее на деревянную основу. Это твой голос зазвучит, как только кожа высохнет на ветру в той мансарде, запачканной голубиным пометом, отмеченной твоим жарким дыханием. Зазвучит голос, что когда-то шептал здесь, когда ты сам задыхался, захлебываясь моими словами, купаясь в моих мыслях, блуждая в моих желаниях. Зазвучит голос в полную силу. И ты впервые заговоришь громко. При мне. Со мной. Для меня.

Thu, 28 Apr 2005 23:50:28 GMT

Я схожу с ума
Мне снится желтое поле, чуть присыпанное пудрой оттенков воска или светлого козьего сыра, пахнущее прелыми листьями и скошенной травой. Две собаки. Черная и рыжая, уставшие и изможденные от утомительного и бесцельного бега, с натянутой, словно на металлический каркас, шкурой, почему-то гладкой чистой и глухо поблескивающей, лежащие на траве, прижавшись впалыми боками.
Кажется, вот вот откуда-то сверху снова затрусят пудру и псы будут слизывать сухими языками крупинки с горячих носов и закрывающихся глаз. Но пока тихо и прозрачно, призрачно-тонкий воздух плывет, словно от жаркого солнца, хотя краску льет всего-лишь молодой рогатый месяц, схожий изгибом с хирургическим ножом. Едва ли можно было бы увидеть, но где-то вдалеке дает гудок поезд. Наверное, там туман, и поезд, теряя рельсы, режет непременно никелированным носом плотность такого же желтого, хлопьями, тумана и мычит, будто потерявшаяся в молочной тьме корова. Собаки с трудом поднимаются и повизгивая от страха или надежды, трусят на гудок или мычание, долго, словно в замедленной съемке, шелестя влажной, невесть откуда взявшейся в открытом поле, листвой. Черный пес оглядывается, будто бы заметил или чувствует мое присутствие, долго смотрит почти мне в глаза, едва ли не человеческими своими, ждет, потом нагоняет своего рыжего спутника.
А я остаюсь глотать желтый воздух и гниль разлагающихся листьев

Орлеанская Ева

Thu, 28 Apr 2005 22:33:27 GMT

...господин мой, святой Михаил, государыни мои, Екатерина и Маргарита, почему вы оставили меня, отчего больше не говорите со мной?... Слабость стоит за моими плечами и некому сказать ей: вот раба наша и силы мы дадим ей, пойди прочь. Едва сложу руки, смотря против солнца, сияние которого вы затмевали, едва склоню голову перед ветром, дыхание которого не слаще вашего, едва услышу гром, глас которого, что блеяние ягненка в сравнении с львиным рыком, против вашего шепота, вижу лишь солнце, дышу лишь ветром и слышу раскаты грома, и глаза мои слезятся. Я ли не молила: Боже, храни короля Карла? Я ли развертывала орифламму, ведя полки на Орлеан, крича слова любви? Или вы, господа мои, укрепляли десницу мою? Кто любит меня, за мною! Кто любит меня теперь, когда тело мое в рубище и позорные яблоки бросают мне в клеть?... Где вы теперь, отчего больше не говорите со мной в час, когда я алчу любви? Видите, вас так много, а меня так мало. Завтра придут те, что приходили вчера благословить меня, терзать меня и силы мои на исходе. Не вы ли говорили, что преданную женщиной спасет дева? Францию я спасла, но кто спасет меня? Терзающие плоть пекутся о моей вечной душе во имя ваше, государи мои. Но ведь вы оставили меня, могут ли они спасти то, что уже утрачено?... Кому дали вы право судить меня, звать ведьмой, опоительницей, и ложью звать слова мои, вами вложенные в мои уста? Вином, прорвавшим новые мехи, молодым и горьким, были ваши речи и вам я верила, говоря с вами, а теперь я молчу. Вороны кружат у моего окна и псы приходят лизать мои раны, они честнее тех, в чьи руки я отдана и на чье милосердие я уповаю. Скажите хоть слово, госпожи мои, опусти руку на плечо мое, государь мой, и я приму смерть или жизнь по слову вашему, не дайте жить или умереть в молчании. Познав правду, я познала сомнение, познав сомнение, я укрепилась в вере, крепка в вере, я жажду. Змеи вокруг меня точат каплями яды, этим ли я утолю печали, забыв о вас? Вы молчите, вы больше не говорите со мной, несчастной, оставленной сомневаться в прошлом и бояться будущего, темного, как глаза умирающих на залитом кровью моих братьев поле пред Орлеаном. Жанна меня зовут и "Жанна!", меня звали обожженные и искалеченные, истерзанные и алчущие смерти. От моей руки умирали обреченные, но с любовью я предавала их в ваши объятья и я видела их, ведомых светлейшей дорогой к ласковому солнцу, за которым Он встречает умерших. А я оставалась, чтобы вести остальных к жизни или к смерти от моей руки или металла, рвущегося из дула слепой аркебузы, я оставалась, чтобы купаться в любви и огне, сжигающем меня и врагов преданной Франции, спасенной Франции.
Я познала любовь, государыни мои, господин мой, и я грешна перед вами, поэтому вы оставили меня, поэтому вы не говорите со мной, господин мой, святой Михаил, государыни мои, Екатерина и Маргарита...

Thu, 28 Apr 2005 11:15:28 GMT

Меня очень мало
иногда кажется, что если бы не ты, меня совсем не стало бы
вдруг. как выключенный монитор гаснет, я бы погас
я бы растворился среди танцующих в свете фонаря пылинок
и ветер, возможно, принес бы меня к твоему окну
а ты вдохнул бы глубоко-глубоко
частички меня так малы, так незначительны
жить не дыша нельзя
а дышать мною преступно
ведь ты отбираешь меня у других
и вот я уже струюсь в твоей крови, в замкнутой системе
рондо, милый мой человек...
а ты боишься быть обиженным мною
я пыль, а пыль отряхивают, малыш
не дыши
просто не дыши

Sat, 16 Apr 2005 16:57:25 GMT

Не замерзай

Sun, 27 Mar 2005 13:15:55 GMT

так мило, что ты придешь сегодня вечером
и мы будем пить чай и обсуждать какой-нибудь фильм
и у тебя в руке будет самая большая чашка,
а тебе на ноги я натяну свои шерстяные носки
ты будешь зевать и делать вид, что тебе интересно
а я стану рассказывать, смеясь, как перепутал Гекату с Гекубой
а ты уронишь голову себе на колени и будешь думать "о потом, а не о том, что было"
и мне в какой-то миг станет скучно
и я положу тебя спать в соседней комнате
и никогда не узнаю, что в прошлой жизни ты был грифоном
а я так и останусь сфинксом, говорящим загадками

а может быть все было бы иначе, кто знает
если бы мы родились в один год

Sat, 05 Mar 2005 13:16:36 GMT

Devouring Time, blunt thou the lion's paws,
And make the earth devour her own sweet brood;
Pluck the keen teeth from the fierce tiger's jaws,
And burn the long-lived phoenix in her blood;
Make glad and sorry seasons as thou fleets,
And do whate'er thou wilt, swift-footed Time,
To the wide world and all her fading sweets;
But I forbid thee one most heinous crime:
O, carve not with thy hours my love's fair brow,
Nor draw no lines there with thine antique pen;
Him in thy course untainted do allow
For beauty's pattern to succeeding men.

Yet, do thy worst, old Time: despite thy wrong,
My love shall in my verse ever live young.

Не вызывай призраков, милый мальчик, если не уверен в своих силах. Ты зовешь меня ребенком? Но не твоя ли самоуверенность полощется на моем копье? О, это не дар сюзерена своему вассалу!
Не старайся быть понятым, не стараясь понять, милый юноша. Ты просыпал зерно мимо мерного сосуда, но назвал вес и цену. Ты ударил меня по щеке, забыв, что мог и этим дать наслаждение. Devouring Time, blunt thou the lion's paws.
Я завидую вам, умеющие удовлетворяться малым. Но где же найти границу между малым и большим? Разочарование естественно, как ежедневные закаты и восходы. Заточенный в каменном мешке может спорить на собственную жизнь и свободу о том, что солнце взойдет и закатится в положенный час, ведь малое меняется от взгляда, а многое остается прежним. Make glad and sorry seasons as thou fleets.
Ты не смотришь в мои глаза и они тускнеют – это малое. Но от взгляда твоего они разгораются – это большее. Чем удовлетворишься? Значит ли это, что от иных взглядов мои глаза будут тускнеть по-иному? Сиять иначе?
Мы меняем богов чаще, чем перчатки, милый мальчик. But I forbid thee one most heinous crime. Ты ли не помнишь историю Прометея? Славнейший Зевеса и Паллады рожденный ранее многих, первородный, стал в мгновение лишь яслями, к которым прилетал кормиться орел. Забытый теми, кого любил, ради кого страдал, не он ли проклинал огонь? И не его ли проклятие в том огне, что полыхает в наших сердцах?
Приложи руку к своей груди, мой мальчик.
Нет более святилищ и часовен с именем Прометея.
Огонь не греет, но обжигает.
My love shall in my verse ever live young.

Fri, 04 Mar 2005 18:36:12 GMT

Реальности становится от меня плохо. Ее тошнит, ее рвет. Равно, как и меня от реальности. Я придумывал себе жизнь. Это совсем не сложно. Это как нарисовать домик. С черепичной крышей и большим диваном, и пледом, и камином. А вокруг домика - сад. Обязательно, чтобы старые деревья и розовые кусты с соловьями. И весна. И солнце всегда. И деревянный забор. А калитка обязательно чтобы открыта. Потому что жду.
А потом еще листок. Там рисую, откуда жду.
А потом еще листок - там соседи. Листок маленький, потому что соседей немного. Они редко приходят на чай. И потому их тоже жду с нетерпением и особенной радостью.
А потом работа. Без работы мне скучно. Ее тоже рисую.
А потом родители и их дом - далеко. Я не смог снова научиться жить с ними рядом.
И так далее.

Но, боже мой, как это грустно - возвращаться. Поэтому я сжег листки, сломал карандаши. И не спрашивайте, отчего я все равно остался грустным.

Mon, 17 Jan 2005 15:58:15 GMT

вот иногда мне кажется, что привычка - это ужасно.
есть люди, которые не ощущают потребностей, у них есть только привычки. привычка жить с кем-то, все равно, скем, привычка работать или не работать, привычка умываться по утрам и есть трижды в день - так положено, я привык, говорят.
иногда я думаю, что привычка - это чудесно.
не прислушиваешься к себе, не думаешь, о том, что тебе нужно сейчас, рубишь сплеча, потому что так привык.
блин.
а у меня есть только одни непривычки.
убогий

сижу и мечтаю привыкнуть
как чебурашка, который искал друзей.
))

Sun, 16 Jan 2005 18:00:59 GMT

Я хочу знать. Мне нравится не сам процесс познания, а результат – владение знанием, то есть байтами информации, которые уже хранятся в моем мозгу. Кропотливое выцарапывание необходимых мне фактов, поиски, расспросы, доискивания только портят жизнь, на качество которой я жаловаться не привык и не привыкну. Я не люблю доГАДываться – в этом есть что-то ГАДенькое, как белый червячок в яблоке, такой живой и склизкий. Говорят, меньше знаешь – крепче спишь. Говорят, больше знаешь – скорее состаришься. А как интересно было бы вдруг мгновенно стать старше своих лет и вообще не спать! Это был бы, как говорят американцы, definitely an experience.
В пакете возле ванны – соль. Морская, она пахнет выброшенными на берег водорослями, мертвыми обитателями ракушек и перьями чайки. Сыплю много, чтобы тело плавало в ванне, чтобы вода держала, не позволяя погрузиться на дно, круто сыплю, чтобы кожу покалывало, словно иголками. Мне нравится морская вода. Когда я выключаю свет и ложусь в воду (на воду, если уж на то пошло), представляю себе всегда одну и ту же картину…

Внезапный подул ветер. Какой-то нервный, будто пытающийся кого-то отшвырнуть от меня, он взметнул концы моего шарфа, хлестнув слегка Диму, судорожно пытавшегося вывернуть зонт, похожий теперь на радиотелескоп, направленный к Альфе Центавра, по лицу. Димка выпрямился, выпустил зонт, который тут же был унесен в море. Пусть его…
Мы смотрели долго, как этот черный зонт уплывает к берегам-по-ту-сторону-от-нас. Если доплывет, - сказал Дима, - будем гадать, к кому в руки попадет. Ну, вот еще – гадать сначала, доплывет или нет, а потом еще пытаться представить, кто же под ним теперь там укрывается от дождя. Нет его в руке – значит, нет вообще. Зонты, они такие - или они есть, или ты совсем мокрый.
На следующий день вот точно так же уплыл Димка. Мы не прощались долго. Просто накануне я остался у него. Курили до утра, больше молчали. Иногда называли имена друг друга, будто пробуя на вкус, будто больше никогда так и не сказали бы. Ну, я, по крайней мере.
Мифология утра в том, что ты хочешь проснуться рядом с тем же, с кем засыпал вечером, а выходит иначе. Ведь называя, присваивая имя кому-то или даже чему-то, мы меняем саму суть называемого, что-то щелкает где-то наверху, и огромное перо записывает в огромной книге новое качество, присущее отныне тому, кому мы дали новое имя… Заснув с самым ласковым человеком в этом мире, я просыпался с Димкой, Димоном, Дмитрием, Димом, сволочью, извергом, уродом, соней, свинтусом. А в это утро я проснулся с человеком по имени Неуезжай. Потому, что только это слово пыталось вылететь из меня каждый раз, когда я смотрел на него. И казалось, что это – его имя, ведь первое, что мы обычно вспоминаем, глядя на кого-то, - это имя. А Неуезжай было и первым, и вторым… Бесконечности не существует, ибо там, в дымных пределах этой самой бесконечности, перестаю существовать я, думающий о бесконечности, и он, называемый мною, несуществующим, мириадами имен, перестает существовать тоже. И я закончился, чтобы он продолжался.
Он уехал. А я остался только с его именем, уж не помню, каким, как с доказательством его существования. Больше ничего. Ни воспоминаний, ни ожиданий.
Три года – мгновение, как оказалось. Миг – даже лучше подходит, ведь вроде бы я успел только моргнуть (мигнуть) глазами (и в то время, пока они были закрыты, пронеслись на крейсерской скорости мимо меня все мои утра и все мои разные люди, с которыми мне пришлось просыпаться в те утра), как я получил от него открытку. Сейчас снова модно посылать открытки – там можно рассмотреть не только смысл, переданный стандартными средствами (Times New Roman или Arial) но и отпечатки пальцев, случайно опущенных в лужицу дождевой воды, возможно, услышать запах парфюма или мыла, иногда разглядеть волосок, прилипший к букве, выведенной жирной линией синих чернил… А главное – в открытке виден почерк, родной или уже успевший стать неизвестным.
Я получил от него открытку и два слова: «Люблю. Возвращаюсь».
И я вдруг забыл разом все его имена. Он растворился в их бесконечности, закончился, чтобы на этот раз продолжался я.
Я есть. Я знаю. Я хочу знать.

Fri, 14 Jan 2005 14:39:04 GMT

Я не говорю «не со мной», ведь противоположное состояние - «со мной» - почему-то недостижимо. Не имеющее противоположности – не существует. Несуществование несущественного становится вдруг реальностью, проникающей в мое сознание, как нож гильотины в костный мозг французской австриячки, которая, зная, что потеряет голову, не щадила ни лба, ни притолоки, но - vana sine viribus ira est – напрасен гнев бессильных.
Я занимаю руки книгой (занять написанным разум – не выйдет, там нет больше места, там все занято, как в туалетной кабинке, куда нет смысла заходить вдвоем); я отбрасываю книгу, я закрываю глаза, но вижу лучше, чем широко распахнутыми, – я вижу, как вокруг меня роятся предметы и пасутся люди (они поглощают меня, кусками проглатывают меня, питаются мной), я вижу черную дыру в фотографической бумаге, на которой запечатлена окружающая меня действительность – отсутствует нечто важное для того, чтобы материализовалось искомое – положение «со мной».
Сделать первый шаг? Но только он и труден, и потому я (ты, он - мы), топчемся на месте, выдавая это за движение. Страх – неосязаемое нечто (как все же интересен язык – одна литера и смысл меняется кардинально – из «нечто» в «ничто»; а поскольку есть путь, соединяющий противоположности, то и сами противоположности имеют место быть, ведь мы не можем сказать, что «ничто» не существует). Страх материален. Я сам – страх. Страх становится мной. Страх – это я. Я боюсь сам себя. Я боюсь себя в состоянии «не со мной», ведь мне нужно сделать первый шаг. Ибо первого шага от «ничто» (сущей противоположности «нечто») я не дождусь, ибо он тоже – страх.

Wed, 12 Jan 2005 17:23:16 GMT

Если протянуть руку и, обняв меня, поискать на затылке, там, где кромка волос, можно нащупать два шрама - две отметины. При желании (а оно возникало у подавляющего большинства моих близких и не очень близких людей)при желании можно посмотреть - там две выпуклые точки, нежно-розового, почти малины с молоком, цвета.
Миша кричал "Erzulie, Oh Erzulie!".
Миша любил оставлять отметины - ногтями и зубами сначала.
Наша первая встреча - шрамик под правой грудью. От укуса. Он сказал - чтобы я его запомнил. Потом были царапины на спине - багровые, почти тигриные, полосы-извивы, пурпурные пятнышки на плечах - от горячего свечного воска (он не любил парафиновых свечей), потертости на запястьях и щиколотках - от жестких веревок. Нравилось мне это - не могу сказать точно; скорее, отупляло. Вся эта мишура - веревки, воск, кожаные шнуры, приглушенный свет - все это виртуализировало ситуацию, заставляло думать, что происходящее - не со мной, не со мной, не со мной. Было не больно, даже не так, - больно не было. Было ноюще-тоскливо. Тоска глухая, как ворот моего черного пальто - раз, и отгородился от окружающего. Ощущения заставляли как бы возвращаться - бах, и снова в себе. До следующего раза, до следующего укуса, хлопка, царапины, шрама.
Миша гулял со мной вечером. Он привязывал меня - запястье моей левой руки к запястью своей правой. И мы ходили по темным улицам - близко-близко, рука к руке, плечо к плечу.
Миша связывал меня. Он делал это длинной влажной кожаной тесьмой, эластичной, но не позволявшей двигаться, - почти спеленывал, как младенца. Она высыхала на моей коже, стягивалась. А он читал мне длинные тексты, белые стихи, пугающе монотонные, почти пел, или, скорее, камлал. А я падал куда-то. А он возвращал меня ощущениями, пограничными, - где-то между болью и наслаждением, с хирургической точностью находившимися в этом положении "между" - ни тоном, ни пикселем не ближе ни к одному из полюсов.
Но однажды Миша потерял что-то. Он забылся. Заигрался. Я лежал лицом вниз, я мог только слышать как он перестал читать. А потом я оглох...
Миша плакал, прикладывая к моему сочившемуся кровью затылку смоченную в спирте вату. Очень глупо - единственное, о чем я тогда думал. Я - мешок с красной жидкостью, всего лишь мешок, в котором эта жидкость не может удержаться. А рядом лежала длинная игла или остро отточенная спица, уже не помню. Миша проткнул ею кожу на моем затылке. И туда можно было вставить кольцо. А к нему пристегнуть поводок...
Меня никто больше не сумеет посадить на поводок.
Никто.

Tue, 11 Jan 2005 11:22:28 GMT

Сидим друг напротив друга. Точнее, или, если хотите, искреннее - нас разделяют (да, действительно, разделяют, как ничто не может разделять, не позволяя почувствовать, но давая возможность разыграться воспаленному воображению, которое с легкостью необъяснимой рисует самые ужасные картины, открывает в закоулках сознания новые укромные местечки, как нельзя лучше приспособленные для гнездовья частых пернатых гостей - ревности, недоверия, злобы, обиды), нас разделяют мутные лужи компьютерных мониторов, а между ними - холодное ничто.
Бессилие - самая опасная болезнь из всех, мне известных. Если иные излечиваются, а другие (возможно) будут излечимы в будущем, то эта, коварная, требует особого лекарства, в данном случае (в нашем случае) - предположительно находящегося где-то внутри меня. А что же там внутри можно найти, если при наиглубочайших раскопках обнаруживается лишь пустая порода (чувства - пустые, потому что могут сдвинуть всего лишь гору, но не Магомета, которого нужно еще уговорить на нее влезть. То есть, взойти, если постараться соблюсти приличествующую литературному языку учтивость)?
Бессилием я болею. Лаская пальцами клавиатуру (хотя, я предпочел бы ласкать нечто более живое, если вообще возможно еще найти таковое в городе, где живут люди с зеркальными лицами), собирая буквичное ожерелье, тщетно пытаясь передать нулями и единицами собственные чувства (уж извольте простить - пустой породы и в естественных условиях несравнимо больше, нежели истинно полезных ископаемых), убеждаюсь в собственном анамнезе. Нет не только ожидаемой чеканной фразы, ровного и внятного изложения фактов - нет вообще ничего! Роясь в заплечной сумке, нахожу лишь яичную скорлупу, оставшуюся от вылупившейся обиды, и то, о чем не могу здесь написать из политических соображений.
Я привыкаю общаться на расстоянии. А все потому, что болезнь моя прогрессирует. И каждая секунда дорога. Желание, говорят, быстрее мысли и оно же – основа Вселенной.
Как же горяча, оказывается, Вселенная в своей сущности! В умных книгах вычитал о временах, когда все было пусто-пустынно (если к тем временам вообще применимы лексемы «было» и «все») и чей-то там дух носился над водою. В других умных книгах нашел, что этот самый дух был словом, был в начале и был сам у себя. Если он был в начале (вселенной, горячей, как желание), представляю, как ему было жарко! А если у меня есть слово (определенно, пара-тройка найдется), то я прекрасно понимаю, почему мне так хочется его (или, что бывает чаще, их – слов) побыстрее извергнуть – ибо кто может похвастаться стремлением долго держать в своей собственной утробе (или где там их держат?) раскаленные докрасна угли?
Но слова не заканчиваются, а извергнутые, выблеванные наскоро, - не всегда оказываются нужными, верными. Хорошее слово – верность. «Верный» – это и «правильный» и «преданный». Одно не исключает, но и не подтверждает другое. Как Паллада, рожденная из головы Зевса, не всегда разделявшая (мягко сказать) его убеждений, сама, по сути, будучи «убеждением», или как сам Зевс, Рожденный Кроном – Временем, и восставший против своего отца, слова оборачиваются ко мне спиной, предавая в руки (точнее – в чувства, в пустую породу) тех, кому они адресованы.
Я не прошу прощения, я прошу (если намерение мое можно натянуть на корабельный остов именно этого слова) понимания, мой дистанционный собеседник. А ты уже просил (если это была просьба) у меня того, что воистину в моих силах. По крайней мере, еще некоторое время.
Аз есмь.

Поезд

Sun, 09 Jan 2005 17:47:19 GMT

В поезде все случайно. Случайный попутчик, случайный взгляд, случайное прикосновение. Даже сплетение пальцев под столом - случайно. Закрыть дверь на защелку - случайно. Переодеваясь, поймать и удержать серые глаза - случайно.
Оказаться слишком близко, ближе, чем нужно, чем дозволено, ближе, чем можешь выдержать, ближе, чем необходимо, чтобы услышать дыхание, услышать, что оно прерывисто, как ты сам, такой (в этот самый момент - случайно) одинокий, и ты, прирывистый и одинокий, случайно кладешь руку на плечо.
И вот ты знаешь все - что попутчик побрился только вчера, еще не собрав чемодан (или рюкзак) в дорогу, а сегодня чистил зубы уже два раза. Попутчик пахнет angel schlesser и, по нелепой случайности, похож на дьявола. А у тебя еще не остыли свежие крылышки, выколотые на лопатках. И кажется, что сравнение с дьяволом - пошло, безжизненно, и ты придумываешь все новые образы, но ни один не ложится. Трава? Всполохи зеленого огня в глубине изумруда? Золотая сеть? Снег? Или диковинный зверек - соболь, изящный и тонкий, мягкий, но с острыми стальными зубами, которго твой отец убил за искусанную твою руку? Или это не твои мысли, а подслушанные, но так в масть...
Случайно понимаешь, что ты уже не один и будешь не один множество еще раз. И этот - случаный попутчик - один из многих. И эта встреча - убитое выстрелом в упор из маленького дамского, отделанного перламутром, револьвера, время.
Поезд, поезд, поезд, поезд. Повторяю это несколько раз, уткнувшись лицом в жесткую подушку. И тонкие нервные пальцы на моих незаживших еще, нелепых крылышках обещают. И серые глаза обещают. И губы, чуть припухшие - обещают. И все это - случайность. А я только повторяю: поезд, поезд, поезд, поезд. А попутчик услышит ровно то, что хочет - про ласковое небо города, который мы покинули вместе (и это тоже случайность), про суровые холода другой столицы, которую мы будем топтать уже завтра, про наши долгие разговоры о музыке и стихах, о поцелуях и обо всем таком прочем. И ни слова о л. Ни мысли.

Sun, 09 Jan 2005 14:39:20 GMT

Давай переживем все это вместе?
Мне не хватает уверенности. Или почвы под ногами, или крылышков за спиной.
Давай, я нарисую на бумажке, а ты копиркой переведешь их мне на спину и наколешь иголкой. Мне будет немножко больно. А тебе это понравится.

Нет, мне определенно хорошо. Определенно мне не плохо. По правде сказать, хуево. Или я не знаю, как мне. Не в этом суть, собственно.
Пустота в мозгу. Есть доступ только к тем словам, которые - паразиты. Они постоянно на языке вертятся, я их полирую каждый день языком, они привычные, как холодильник, дорогу к которому я найду ночью в состоянии, близком к белой горячке со всеми прелестями... Не хочу больше так, хочу новых слов. Читаю Вирджинию Вульф. Она божественная, ее речь ветвится, как змеиныйязыкдлинныйдлинный, ннннннннннннннескончаемый. Я не умею сказать как она. Я отрывистый. Рваный. Блин, да я в кусках!

С новым, собственно, всем!